Почти женский роман… - 101
- Опубликовано: 28.02.2024, 20:50
- Просмотров: 19375
Содержание материала
...Но линяют ли угрызения совести?.. Последний лезгин, завидя в бою того, с кем делил хлеб-соль, отворачивает коня в сторону и стреляет мимо,— а я пронжу сердце, на котором отдыхал, как брат родной! Конечно, он обманывал меня своей дружбою, но разве оттого менее был я счастлив? О, если бы этими слезами я мог выплакать гнев свой, залить ими жажду мщения, купить на них Селтанету!!
Что же медлит заря! Пускай выходит она... Я, не краснея, взгляну на солнце, не бледнея, в очи Верховскому. Сердце мое закалено против сострадания... измена зовет измену... Я решился... Скорей, скорей!..
Так беспорядочно, бессвязно писал Аммалат, чтобы обмануть время и развлечь душу; так старался он обмануть самого себя, подстрекая себя местию, когда истинная вина его кровожадности, то есть желание владеть Селтанетою, пробивалась в каждом слове. Чтобы придать себе дерзости на злодеяние, он выпил много вина и, опьянелый, с ружьем кинулся к палатке полковника. Но, увидя часовых у входа, раздумал. Врожденное в азиатце чувство самохранения не погасло и в самом безумии. Аммалат отложил до утра совершение убийства — но спать не мог он, но разгулять тоски своей не мог он... и, войдя снова в палатку свою, он схватил за грудь крепко спящего Сафир-Али и сильно потряс его.
— Вставай, соня!— вскричал он ему.— Уже заря!
Сафир-Али приподнялся с недовольным видом и, зевая, отвечал:
— Я вижу только винное зарево на твоих щеках. Спокойной ночи, Аммалат!
— Вставай, говорю я тебе! Мертвые должны покинуть гробы навстречу нового пришельца, которого обещал я им для беседы!
— Помилуй, братец, разве я мертвый?.. Пускай себе встают хоть сорок имамов* с дербентского кладбища — а я хочу спать!
*Мусульмане верят, что в часовне на северном кладбище Дербента положены сорок первых правоверных, замученных язычниками; русские суеверы подозревают, что тут схоронены сорок мучеников. (Замечание принадлежит автору)
— Но ты любишь пить, гяур, и ты должен пить со мною!
— Это иное дело... наливай полнее... Алла верды! (Бог дал, то есть на здоровье. Приглашая пить, говорят. (Замечание принадлежит автору)) —Я всегда готов пить и любить!
— И врага убить!.. Ну, еще... за здоровье черта, который друзей оборачивает смертельными врагами.
Так и быть... катай за здоровье черта — бедняжке нужно здоровье; мы вгоним его в чахотку с досады, что не удастся нас поссорить!
— Правда, правда... люди не нуждаются в нем для злобы... С Верховским и со мной он бросил бы карты... Но и ты не отстанешь, надеюсь, от меня?..
— Аммалат, я не только вино из одной бутылки, да и молоко сосал из одной груди с тобою. Я твой — если даже тебе вздумается, словно коршуну, свить себе гнездо на скале Хунзаха... Впрочем, мой бы совет...
— Никаких советов, Сафир-Али... никаких возражений... Теперь уже не время...
— И в самом деле, они перетонут, как мухи в вине; теперь пора спать...
— Спать, говоришь ты? Мне спать! Нет, я сказал прости сну... мне пора пробудиться. Осмотрел ли ты ружье, Сафир-Али? Хорош ли кремень? Не отсырел ли от крови порох на полке?..
— Что с тобою, Аммалат? Что у тебя за свинцовая тайна на сердце? Лицо твое страшно, речи еще страшнее...
— А дела будут еще ужаснее! Не правда ли, Сафир-Али, моя Селтанета прекрасна! Заметь это: моя Селтанета... Неужели это свадебные песни, Сафир-Али?.. Да, да, да, понимаю... это чакалы просят добычи!.. Духи и звери, погодите немного, я насыщу вас. Гей! подайте вина, еще вина, еще крови... говорю я вам!
Аммалат упал в беспамятстве опьянения на постелю; пена била клубом с его уст, судорожные движения волновали все тело; он произносил со стоном невнятные слова.
Сафир-Али заботливо раздел его, уложил, укутал и просидел остаток ночи над молочным братом своим, напрасно приискивая в уме разрешения загадочным для него речам и поведению Аммалата.