A+ R A-

Еще раз о Цусиме часть 2

 

 

 

Вероятно, когда Того увидел русских, он подумал, что они идут в традиционном 2-линейном кильватерном строю. В какой-то момент из тех 20 минут, что протекли между обнаружением противника и его знаменитым последовательным поворотом, Того, должно быть, понял, что правая колонна русских шла не голова в голову с левой, а была выдвинута вперед. Для Того это имело большое значение, если он намеревался пройти своими кораблями встречным курсом вдоль левой (более слабой колонны) и нанести как можно больше повреждений старым (и слабым) кораблям до того как, совершив разворот, напасть на русский тыл и схватиться с четырьмя мощными кораблями правой колонны. Один из немногих плюсов необычного строя Рожественского заключался в том, что, имея правую колонну, выдвинутую вперед, он мог живо передвинуть ее в начало левой колонны и таким образом вновь вернуться к единой кильватерной линии. В то время как Того «просчитывал» правую колонну, заслоняемую левой, в ходе первого огневого обмена, она фактически уже была на пути к голове левой, чтобы занять там свое место. Таким образом, если бы Того осуществил свое намерение пройти левую колонну на контркурсе, к тому времени, когда его задние корабли (броненосные крейсера) вступят в бой, им будут противостоять четыре броненосца типа «Суворов» и, теоретически, от них и пузыря на воде не останется. Репортажи французской прессы о русских стрельбах по мишеням, а также репутация Рожественского как артиллерийского специалиста не давали никакого повода сомневаться в эффективности орудий 2-й эскадры.

Поэтому Того был принужден резко изменить свои планы и по вышеназванным мотивам решиться на опасный последовательный поворот, в чем он, по-видимому, был совершенно прав. Когда он писал свой официальный рапорт, он имел лишь смутное представление о боевом порядке русских, во всяком случае, он упорно описывал русское построение как двухлинейное, ставшее однолинейным только после того, как русские корабли получили тяжелое повреждение. Но Того также утверждал, что его изначальный рывок на SW, за которым последовало резкое изменение курса, был сделан, чтобы ввести в заблуждение противника, хотя сам-то он знал, что этот поворот был навязан ему обстоятельствами. Объяснить эту намеренную неточность можно, во-первых, тем, что Того не хотел допустить, что на несколько минут Рожественский тактически переиграл его. Но это объяснение предполагает, что Того готов был солгать ради спасения своей репутации, а это маловероятно, ибо в любом случае его репутация была уже непоколебима. Того должен был назвать причину для своего рискованного маневра: дезинформацию о построении русской эскадры. Но тем самым он запятнал бы репутацию офицеров штаба и командиров его крейсеров. Его неправильная оценка ситуации была результатом чьей-то ошибки, и его рапорт мог быть неточным, просто чтобы защитить одного или нескольких его подчиненных.

Выполняя поворот, каждый японский корабль открывал огонь по одному или двум русским флагманам. Следом за Того на «Миказе» шли три других броненосца — «Сикисима», «Фуджи» и «Асахи» плюс броненосные крейсера «Касута» и «Нисшин». Продолжив эту линию и увеличив ее до 12 броненосных судов, подошел Камимура на «Идзумо», ведя за собой «Йакумо», «Асама», «Адзумо», «Токива» и «Ивате». Как будет показано ниже, дивизион броненосных крейсеров Камимуры имел задачу действовать независимо от отряда Того, по обстоятельствам.

 

Японский флот готов к бою...

 

Четыре ведущих русских линкора сконцентрировали свой огонь на «Миказе», а японцы сосредоточили огонь на «Суворове» и «Ослябе», на котором все еще развевался флаг его умершего адмирала. Вообще, японцы стреляли по «Суворову», а броненосные крейсера — по «Ослябе», но, когда эти две цели застилались пороховым дымом, они переносили огонь на другие русские корабли.

12 кораблей вели огонь своими главными и второстепенными бортами по двум русским броненосцам с двух сторон, и было ясно, что тем приходится очень туго. Японцы поймали дистанцию уже через 10 минут. Семенов, бывший в то время на «Суворове», живо описывает обстановку на броненосце, когда японские снаряды стали ложиться все ближе и ближе, а потом начались попадания.

«Началось с перелетов. Некоторые из длинных японских снарядов на этой дистанции опрокидывались и, хорошо видимые простым глазом, вертясь как палка, брошенная при игре в городки, летели через наши головы не с грозным ревом, как полагается снаряду, а с каким-то нелепым бормотанием.

— Это и есть чемоданы? — спросил смеясь Редкий.

— Они самые...

Однако меня тут же поразило, что чемоданы, нелепо кувыркаясь в воздухе и падая как попало в воду, все-таки взрывались. Этого раньше не было...

После перелетов пошли недолеты. Все ближе и ближе. Осколки шуршали в воздухе, звякали о борт, о надстройки. Вот, недалеко, против передней трубы, поднялся гигантский столб воды, дыма и пламени. На передний мостик побежали с носилками. Я перегнулся через поручень.

— Князя Церетели! — крикнул снизу на мой безмолвный вопрос Редкий, направлявшийся к своей башне.

Следующий снаряд ударил в борт у средней 6-дюймовой башни, а затем что-то грохнуло сзади и подо мной у левой кормовой. Из штабного выхода повалил дым и показались языки пламени. Снаряд, попав в капитанскую каюту и пробив палубу, разорвался в офицерском отделении, где произвел пожар.

И здесь, уже не в первый раз, я мог наблюдать то оцепенение, которое овладевает необстрелянной командой при первых попаданиях неприятельских снарядов. Оцепенение, которое так легко и быстро проходит от самого ничтожного внешнего толчка и в зависимости от его характера превращается или в страх, уже неискоренимый, или в необычайный подъем духа.

Люди у пожарных кранов и шлангов стояли, как очарованные, глядя на дым и пламя, словно не понимая, в чем дело, но стоило мне сбежать к ним с мостика, и самые простые слова, что-то вроде «Не ошалевай, давай воду!», заставили их очнуться и смело броситься на огонь.

 

Эпизод Цусимского сражения 14.05.1905 г. С.В.Пен, 1991.

 

Я вынул часы и записную книжку, чтобы отметить первый пожар, но в этот момент что-то кольнуло меня в поясницу, и что-то огромное, мягкое, но сильное ударило в спину, приподняло в воздух и бросило на палубу.

Когда я опять поднялся на ноги, в руках у меня попрежнему были и записная книжка и часы. Часы шли, только стекло исчезло и секундная стрелка погнулась. Ошеломленный ударом, еще не вполне придя в себя, я стал заботливо искать это стекло на палубе, и нашел его совершенно целым. Поднял, вставил на место и тут только, сообразив, что занимаюсь пустым делом, оглянулся кругом.

Вероятно, несколько мгновений я пролежал без сознания, потому что пожар был уже потушен, и вблизи, кроме 2—3 убитых, на которых хлестала вода из разорванных шлангов, никого не было. Удар шел со стороны кормовой рубки, скрытой от меня траверзом из коек. Я заглянул туда. Там должны были находиться флаг-офицеры — лейтенант Новосильцев, мичман Козакевич и волонтер Максимов — с партией ютовых сигнальщиков.

Снаряд прошел через рубку, разорвавшись о ее стенки. Сигнальщики (10—12 человек.) как стояли у правой 6-дюймовой башни, так и лежали тут тесной кучей. Внутри рубки груды чего-то, и сверху — зрительная труба офицерского образца.

«Неужели все, что осталось?» — подумал я. Но это была ошибка: каким-то чудом Козакевич и Новосильцев были только ранены и с помощью Максимова ушли на перевязку, пока я лежал на палубе и потом возился с часами.

— Что, знакомая картина? Похоже на 28 июля? — высунулся из своей башни неугомонный Редкий.

— Совсем то же самое! —уверенным тоном ответил я, но это было неискренно: было бы правильнее сказать: «совсем не похоже». Ведь 28 июля за несколько часов боя «Цесаревич» получил только 19 крупных снарядов, и я серьезно собирался в предстоящем бою записывать моменты и места отдельных попаданий, а также производимые ими разрушения. Но где ж тут было записывать подробности, когда и сосчитать попадания оказывалось невозможным!

Такой стрельбы я не только никогда нe видел, но и не представлял себе. Снаряды сыпались беспрерывно, один за другим. (Японские офицеры рассказывали, что после капитуляции Порт-Артура, в ожидании 2-й эскадры, они так готовились к ее встрече: каждый комендор выпустил из своего орудия при стрельбе в цель пять боевых комплектов снарядов. Затем износившиеся пушки были все заменены новыми.)

За 6 месяцев на артурской эскадре я все же кой к чему пригляделся, и шимоза, и мелинит были до известной степени старыми знакомыми, — но здесь было что-то совсем новое. Казалось, не снаряды ударялись о борт и падали на палубу, а целые мины. Они рвались от первого прикосновения к чему-либо, от малейшей задержки в их полете. Поручень, бак­штаг трубы, топрик шлюпбалки — этого было достаточно для всеразрушающего взрыва. Стальные листы борта и надстроек на верхней палубе рвались в клочья и своими обрывками выбивали людей; железные трапы свертывались в кольца; неповрежденные пушки срывались со станков. Этого не могла сделать ни сила удара самого снаряда, ни тем более сила удара его осколков. Это могла сделать только сила взрыва.

А потом — необычайно высокая температура взрыва и это жидкое пламя, которое, казалось, все заливает! Я видел своими глазами, как от взрыва снаряда вспыхивал стальной борт. Конечно, не сталь горела, но краска на ней! Временами в бинокль ничего не было видно — так искажались изображения от дрожания раскаленного воздуха.

Я вдруг заторопился в боевую рубку, к адмиралу. Взбежав на передний мостик, чуть не упав, поскользнувшись в луже крови (здесь только что был убит сигнальный кондуктор Кандауров), я вошел в боевую рубку.

Адмирал и командир, оба нагнувшись, смотрели в просвет между броней и крышей.

— Ваше превосходительство! — говорил командир. — Надо изменить расстояние! Очень уж они пристрелялись — так и жарят!

— Подождите. Ведь и мы тоже пристрелялись! — ответил адмирал.

По сторонам штурвала двое лежали ничком. Оба в тужурках офицерского образца.

— Рулевой кондуктор и Берсенев! — крикнул мне на ухо мичман Шишкин, которого я тронул за руку, указывая на лежащих. — Берсенева первым! В голову — наповал!

Дальномер работал. Владимирский резким голосом отдавал приказания, и гальванеры бойко вертели ручки указателей, передавая в башни и плутонги расстояния до неприятельских судов.

— Ничего, — подумал я, выходя из рубки; но тот­час же мне пришла мысль: ведь они не видят того, что творится на броненосце!

Выйдя из рубки, я стал жадно смотреть с переднего мостика, не сбылись ли мои недавние мечты, которых я не смел сам себе высказать. Нет! Неприятель уже закончил поворот; его 12 кораблей в правильном строю, на тесных интервалах шли параллельно нам, постепенно выдвигаясь вперед. Никакого замешательства не было заметно. Мне казалось, что в бинокль Цейса (расстояние было немного больше 20 кабельтовых) я различаю даже коечные ограждения на мостиках, группы людей. А у нас? Я оглянулся. Какое разрушение! Пылающие рубки на мостиках, горящие обломки на палубе, груды трупов... Сигнальные, дальномерные станции, посты, наблюдающие за падением снарядов, — все сметено, все уничтожено. Позади — «Александр» и «Бородино», тоже окутанные дымом пожара».

 

Гибель «Бородино». Автор изобразил бой в мелодраматическом стиле, типичном для периода иллюстраций.

 

 

Яндекс.Метрика