A+ R A-

К югу от линии

Содержание материала

 

КАЮТА КАПИТАНА

Шередко сбежал по трапу, едва касаясь голубого пластика, прутов, и, склонив по обыкновению голову к плечу, что делало его похожим на птицу, зорко выглядывающую, куда клюнуть, энергично постучал в дверь капитанской каюты. Выждав немного, постучал еще. Но прошло несколько минут, прежде чем Дугин, щелкнув замком, приоткрыл дверь. Щурясь и оглаживая заспанное лицо, молча кивнул, приглашая войти.
Присаживайтесь, я сейчас, — бросил он, скрываясь в спальню.
За переборкой, на которой была прикноплена карта мира, зашумел душ, и вскоре капитан вернулся, розовый, благоухающий английскими духами, в своих неизменных шортах и белой рубашке с погонами в четыре нашивки. Как обычно, этот внешне добродушный и уверенный в себе человек, был деловит, собран и снисходительно невозмутим.
Желаете пива?
спросил Дугин, указывая на уютный диванчик в углу.
Не дожидаясь ответа,
который подразумевался сам собой, поставил высокие бокалы, корзину с бумажными салфетками, достал из холодильника заиндевелые жестянки датского пива. Критически оглядев сервировку, добавил пакетик соленого миндаля.
Прошу, — широким жестом обвел столик и, грузно опустившись на поролоновые подушки, уронил скучающим тоном: — Ну, что там у вас...
Шередко молча протянул отпечатанный на машинке бланк. Капитан бегло проглядел, нахмурился и, мрачнея с каждой секундой, углубился в текст, словно надеялся вычитать
между строк нечто обнадеживающее.
Но содержавшаяся в радиограмме информация не подлежала двоякому истолкованию.
Сухогруз «Оймякон», следуя из Америки в родной порт припискн Ильичевск, при неуказанных обстоятельствах потерял лопасть гребного винта. Авария произошла далеко от африканского берега, где-то на траверзе Вилья Сиснерос за сотни миль от Канарских островов. В результате ход упал до трех узлов и судно практически сделалось игрушкой волн. Обращаясь ко всем находящимся поблизости советским судам, капитан сухогруза Олег Петрович Богданов запросил помощь. Было совершенно ясно, что поврежденный теплоход нуждается в буксировке. Причем срочно, поскольку поступило штормовое предупреждение и дожидаться в открытом море судна-спасателя Богданов не мог. Из всех плавающих и Атлантике советских судов ближе всех к нему находился именно «Лермонтов». По крайней мере предположительно.
Вывод напрашивался сам собой.
Он что, «SOS» запросил? не поднимая глаз, хрипло спросил Дугин и, кашлянув, прочистил горло.
«Иси». Радист вызывал только наши пароходы. По радиотелефону...
«Что ж, — подумал Константин Алексеевич, — в действиях Богданова, хотя непонятно, почему у него так резко упал ход, есть известный резон. Пока не налетел шторм и ситуация не сделалась непосредственно угрожающей, он не паникует, хочет «сохранить лицо». Видимо, не сомневается, что это ему удастся. Да и может ли быть иначе, если рядом наверняка окажется простак, вроде него, Дугина. Хочется этому дуралею или не хочется, но он вынужден будет выручать Олега Петровича, хотя тот без зазрения совести всего за день до отхода перехватил предназначенные «Лермонтову» запчасти. Ценой, как говорили злые языки, ящика с греческим коньяком «Метакса». Но бог о ними, с запчастями этими, не в них дело. Дугин и без того хорошо знает Олега Петровича. Имел, как говорится, несчастье дважды ходить с ним вокруг Африки, когда был закрыт Суэцкий капал. И вообще судьба не раз сталкивала их на узкой дорожке. По-видимому, в жизни есть некий квазипериодический закон, повторяющий неприятные встречи. Дешевый эффект заезженной пластинки. Чего же удивляться, если в этот самый момент, когда, кажется, все идет хорошо и ты близок к финишу, на горизонте возникает Богданов и его «Оймякон». Это считается в порядке вещей. А ведь ежели хорошенько разобраться, порядком тут и не пахнет. На пароходах, которыми командовал Богданов, о нем и слыхом не слыхивали. Почему вообще на Черном море должно быть судно с таким заполярным названием?»
Ответа на свои вопросы Дугин так и не нашел.
Впрочем, все это была лирика, всплески эмоций. С первого же момента, едва пробежав глазами принятый по радио текст, Дугин знал, что пойдет к «Оймякону». Собственно, иначе и быть не могло. Тот же Богданов Олег Петрович, окажись он на месте Дугина, принял бы точно такое решение. Не только личные взаимоотношения, но даже деловые соображения в подобной ситуации отходят на второй план. Трудность заключалась не в том, чтобы найти принципиальное решение — оно было налицо, одно-единственное, — а в том, как его осуществить.
Карту погоды, — сказал капитан, — и последний НАВИП.
Сейчас, — начальник рации сорвался с места. Оставшись один, Дугин в раздумье прошелся по каюте, присев на краешек стола, снял трубку.
Анатолий Яковлевич? осведомился он, набрав мостик. — Рассчитайте мне, голубчик, расстояние до...— заглянув в бланк, назвал координаты.
Будет сделано, Константин Алексеевич, — солидно, со сдержанной готовностью, пообещал третий.
Потянув за кольцо, Дугин открыл банку. Из отверстия горьковато и нежно дохнуло туманом. Наполнив бокал, жадно втянул мылкую, отдающую хмелем пивную пену.
Разрешите войти? проскользнул в каюту Шередко. В руках у него были листы навигационного предупреждения и электронно-графическая карта погоды.
Не получив приглашения садиться, он остался стоять козле ящика с землей, где росли чахлые бегонии и зеленый лук.
Быстро спроворил! — неопределенно улыбнувшись, покачал головой Дугин. — И карту снял, и контакт с богдановским маркони установил. Небось, кроме нас, никто на их вызов и не откликнулся? Могу себе представить! Одни наши позывные в их журнале и значатся...
Шередко почел за благо промолчать. Он чувствовал, что капитан расстроен и предельно озабочен, а потому бесполезно спорить. Сам успокоится.
Так, — Дугин машинально допил пиво и отложил карту. — Шторм в том районе может разыграться не ранее, чем через двое суток. Разумеется, если ветер не переменится. Так что есть время покумекать... Свободны, Василий Михайлович!
Ответа не будет? — удивился Шередко.
Пока, — со значением сказал Дугин, — не будет. Работайте только на прием.
Время как следует поразмыслить у Дугина действительно имелось. Общая картина ветров и течений складывалась так, что можно было не спешить с маневром. Вступать в непосредственный контакт с Богдановым., пока все до конца не продумано, он не хотел.
Позвонил третий помощник и доложил, что до указанной точки четыреста двадцать миль.
Ход? — спросил капитан.
Двенадцать с половиной узлов. Старпом звонил в ЦПУ...
Знаю. Ветер?
Ветер, Константин Алексеевич, порядка пяти баллов. Идем под острым углом, но если забрать к югу, то скорость еще больше упадет. Ранее, чем за сорок часов, нам туда не добраться, — Мирошниченко умолк. По его учащенному дыханию можно было догадаться, что он одновременно беспокоится и сгорает от любопытства.
Ложимся на другой курс? — не выдержал третий помощник, — А, Константин Алексеевич?
Сорок часов, говоришь? задумчиво протянул Дугин. — Так, так. Это, конечно, долго, но все-таки мы успеем подойти раньше шторма.
Какого шторма? — удивился третий. — Крадемся позади циклона, Константин Алексеевич, как велели.
Вот и идите, — жестко бросил Дугин. — Курс прежний.
Есть прежний курс.
Дугин лишний раз убедился, что нужно все как следует взвесить. Ситуация оказалась куда более сложной, чем он думал в первую минуту, когда прочел радиограмму. Конечно, «Лермонтов» принадлежал к последнему поколению автоматизированных, отличающихся высокой надежностью контейнеровозов. Но даже самым современным судам не рекомендуется идти к центру циклона. Напротив, все мореходные инструкции настоятельно предписывают как можно скорее покинуть опасную зону. Положение складывалось незавидное. Под полной нагрузкой судно едва выгребало при семи-восьми баллах. О том, чтобы подцепить «Оймякон» на буксир, нечего было и думать. В лучшем случае придется сопровождать его до Сеуты или до Канар, чтобы забрать, если дело примет крутой оборот, команду. Впрочем, взять людей на борт тоже не так просто. По всем объективным показателям «Лермонтов», как, впрочем, и любое другое специализированное судно, на роль парохода-спасателя не очень подходит. Тем более в штормовых условиях, когда понадобится трос никак не менее семисот ярдов. Не говоря уже о машине, грузе и габаритах, что трудно вписываются в океанскую волну. Одним словом, и так плохо, и этак нехорошо.
Все зависело от циклона. Иначе говоря, от стихии, капризной, неуправляемой. Нужно было не только поспеть к поврежденному сухогрузу до шторма, но и выскочить из опасного района прежде, чем начнется круговерть. Напряженно вглядываясь в изолинии атмосферных фронтов, Дугин пытался предугадать тот единственный путь, который изберет для себя депрессионная воронка. Ее траектория могла быть крутой или пологой, сжатой и расширенной, как отработавшая стальная спираль. И от этого зависело, в сущности, все: курс, скупо отмеренное время, может быть, жизнь. В море прямая — редко бывает кратчайшим расстоянием между двумя точками. Пока выходило, что «Лермонтову» лучше держаться прежнего курса, оптимального, выверенного.
Дугин знал, какие суда уже ходят на ленинградской линии и вскоре придут на смену контейнеровозам типа «Лермонтов» и здесь, в Черноморском пароходстве. Его задача продержаться лишь этот, единственный рейс, застолбить место для скоростных лайнеров с горизонтальной разгрузкой. Тем обиднее было выходить из игры под самый занавес. Но беда на то и беда, что выбирает самое неподходящее время.
Покосившись на нетронутую банку «Карлсберга», Дугин отправил пиво назад в холодильник, затем включил кофеварку и налил себе рюмочку рубинового и горького, как хина, «компари». Приготовился бороться со сном. С запоздалым раскаянием подумал, что радист так и не притронулся к.пиву.

* * *
Начальник радиостанции находился в это время в навигационной рубке и со всеми подробностями рассказывал о принятой радиограмме третьему помощнику.
Считай, что будешь сдавать экзамены осенью, Яковлич, — заключил он. — Две недели псу под хвост. Это самое меньшее, помяни мое слово. И так-то еле тянемся, а то три узла. Подумать и то страшно. Кошмар!
Вот не было печали... Неужто кроме нас некому? Ты бы поискал.
Попробую пошарить, — с сомнением покачал головой Шередко, — может, кто и объявится.
Сделай доброе дело, — продолжал, заискивая, Мирошниченко. — В первый же вечер в «Украину» пойдем: шашлычок, шампанское, коньяк «ОС».
Та мне нельзя, — отмахнулся Василий Михайлович. — Диета, — он тихо засмеялся, сморщив нос и зажмурив глаза, отчего лицо его приняло по-детски трогательное и беззащитное выражение. — Я и так уважу тебя, Яковлич, не журись!
А капитан что? — продолжал допытываться третий. — Он-то как собирается действовать?
Молчит пока, — Шередко махнул рукой, — только и так все ясно. Сам понимаешь, что иначе он поступить не может. И никто бы на его месте не смог. Одним словом, прокладывай курс на «Оймякон», вот тебе мой добрый совет!
Оно, копечно, морской закон, — согласно кивнул Анатолий Яковлевич, — свой долг мы исполним... Но что если какой иной выход отыщется? — не желал он расставаться с надеждой. — Капитан у нас жох. Кстати, Михалыч, ты радиограмму в пароходство отбил? Это ведь первое дело в таких случаях.
Капитан мне пока ничего не говорил... да оно и понятно. Надо же изучить обстановку, прикинуть, как следует... А в Одессе сейчас дрыхнут, — он сладко потянулся, — у них там сейчас пять, не более. Так что берись за линейку, штурман.
Это дело недолгое, новый курс проложить, — вздохнул Мирошниченко. — А вот как «Оймякону» по мочь и груза не лишиться, тут есть над чем покумекать. Позвоню-ка старпому. Небось, не успел лечь...
Беляй действительно еще не ложился. Постояв после вахты под душем, выпил бутылочку испанского пива, похожую на пузырек из-под микстуры, и занялся выпиливанием рамки. Это было его хобби. Подбирая в портах бруски драгоценного дерева, он делал из них превосходные декоративные рамки, которые затем тщательно полировал наждачной бумагой и покрывал лаком. Один такой шедевр с четырьмя латунными болтами в углах украшал капитанскую каюту. Резкий звонок судовой АТС застал Беляя в ответственный момент, когда полотно лобзика мягко входило в розовую древесину американской секвойи. Новая рамка предназачалась для фотопортрета жены с сыном Игорем на руках.
Старпом, недовольно буркнул Беляй в микрофон.
Молча выслушав сообщение Мирошниченко, сопровождавшееся крайне эмоциональными оценками ситуации, Вадим Васильевич выкурил сигарету, вытряхнул пепельницу в иллюминатор и бросил пустую бутылку. Прежде чем войти в спальный отсек, придирчиво огляделся — все ли на месте — и спрятал орудие ремесла. Распахнув платяной шкаф, снял с плечиков синюю куртку с черными в три нашивки погончиками старшего офицера. Через две минуты он поднялся в навигационную рубку.
Проложил курс? — бегло осведомился, проходя за стойку. — Где мы сейчас?
Приблизительно вот тут, — Мирошниченко направил свет на центр карты и сомкнутыми иглами измерителя указал положение теплохода на карандашной прямой. — До шторма определенно поспеем, а как выбираться будем, пока неясно.
Включив тумблеры навигационной системы «Лоран», Беляй склонился над картой.
Константин Алексеевич подтвердил прежний курс, — со значением заметил третий помощник. — И вообще никаких официальных сведений пока не имею.
По-твоему, начальник рации принес сплетни с толкучки? Нечего тянуть резину, попробую вычислить обходный маневр, — сказал Беляй, подвигая к себе лоцию, таблицы и подшивку принятых по радио навигационных извещений. — Когда капитан отдаст приказ, у нас всё должно быть готово.
— Оно-то верно, — с некоторым сомнением протянул третий.
Ты полагаешь, что моряк может поступить иначе?
Нет, разумеется, — Мирошниченко на секунду смешался, — такого у меня и в мыслях не было, но видишь ли, Васильич, в пароходство он пока не радировал, а без согласования... Сам понимаешь.

 

Яндекс.Метрика