A+ R A-

Еще раз о Цусиме часть 2

 

 

Если броненосец «Орел» не разделил судьбы трех своих собратьев, то только потому, что его спасло время. Но прежде чем наступление темноты заставило Того отойти к северу, его основные корабли успели-таки сильно обезобразить этот четвертый корабль 1-го броненосного отряда. Много лет спустя Новиков-Прибой припомнил эту ночь на «Орле»: «Ночь наступила быстро. «Николай Первый», на котором находился контр-адмирал Небогатов, стал обгонять наш броненосец, держа на мачтах сигнал: «Следовать за мной. Курс Норд-Ост 23».

Через несколько минут флагманский корабль вступил в голову эскадры, а наш «Олег» занял второе место в строю. За нами шли «Апраксин», «Сенявин» и другие броненосцы, уцелевшие от дневного артиллерийского боя.

В это время на смену главным неприятельским силам появилась на горизонте минная флотилия. Быстроходная, она должна была выполнять ту же роль, какую возлагают на суше на кавалерию: окончательно добить дезорганизованные и отступающие силы противника. Разбившись на небольшие отряды, миноносцы темными силуэтами двигались на нас с севера, с востока, с юга. В сравнении с броненосцами эти суденышки казались маленькими и безобидными игрушками. Море накрывало их рваными плащами волн, а они, захлебываясь водою и падая с борта на борт, стремительно приближались к нам. Но мы. хорошо знали, какую разрушительную силу несут они броненосцам. Каждая удачно выпущенная с миноносца торпеда, эта стальная самодвижущаяся сигара, начиненная пятью пудами пироксилина, грозит нам неминуемой гибелью.

Началась паника. «Николай I», уклоняясь от минных атак, повернул влево. За ним пошли и остальные корабли. Но одни из них поворачивались «одновременно», другие — «последовательно». Кильватерный строй рассыпался, и суда сбились в кучу. Но это продолжалось недолго: после того как броненосцы склонились на юг, они снова вытянулись в кильватерную колонну.

Наши крейсеры с миноносцами и транспортами, до этого следовавшие за главными силами, теперь оказались впереди нас. Наступил момент, когда они должны были приблизиться к броненосцам и взять их под свою защиту от минных атак. Такая же обязанность лежала и на наших миноносцах. Но случилось нечто непостижимое: крейсеры и миноносцы тоже повернули на юг и, увеличив ход, скрылись в темноте. Около броненосцев остался один лишь крейсер «Изумруд».

 

Крейсер 2-го ранга «Изумруд»

 

Небогатов приказал ему оставаться на левом траверзе «Николая» и отгонять противника.

По линии колонны было передано световым сигналом распоряжение адмирала: «Иметь ход 13 узлов».

Под облаками, плоско нависшими над морем, шумел ветер. В сгустившейся тьме неслись, как привидения, белые гребни волн. Броненосцы, отбиваясь от минных атак, вспыхивали багровыми проблесками, словно длинный ряд маяков. К учащенным выстрелам мелкой артиллерии присоединились сухие стрекочущие звуки пулеметов. По временам бухали крупные орудия. Неприятельские миноносцы, едва заметные для человеческого глаза, отступали под градом наших снарядов, но скоро опять появлялись уже с другой стороны.

Четыре передних броненосца, в том числе и «Орел», на котором успели потушить пожары, шли, погруженные во мрак, без обычных наружных огней и без боевого освещения. На корме каждого корабля горел лишь один ратъеровский фонарь, огонек которого, прикрытый с боков, излучался как из щели. Этим светом мы и руководствовались, идя в кильватер головному. (Контр-адмирал Небогатое еще во время следования на Дальний Восток приучил корабли своего отряда ходить без огней. И теперь это пригодилось. Остальные наши суда, находившиеся в хвосте, беспрерывно метали лучами прожекторов.)

«Орел», только теперь случайно попавший под командование Небогатова, не применял боевого освещения по собственным причинам: из шести имевшихся прожекторов не осталось целым ни одного. Несмотря на принятые меры защиты от осколков, они все были уничтожены. Решили приспособить прожекторы, снятые перед боем с катеров и спрятанные внизу. Они немедленно были извлечены наверх.

Минеры, руководимые младшим минным офицером лейтенантом Модзалевским, подали к нам летучие провода от главной динамомашины, но получился такой слабый свет, что он не оправдывал своего назначения и лишь привлекал к себе противника. К великому огорчению начальства и команды, пришлось отказаться от боевого освещения. Но, как потом мы узнали, это было нам на пользу.

Пятьдесят человек в это время были заняты устранением воды с батарейной палубы. Матросы сгоняли ее вниз, к помпам и турбинам, другие черпали ее ведрами, банками из-под масла и выливали за борт через мусорные рукава. Не переставали действовать и брандспойты. Несмотря на все принятые меры, вода лишь чуть-чуть начала убывать.

Этой партией матросов руководил боцман Воеводин. На этот раз его покинуло обычное спокойствие. Возбужденный, в фуражке, съехавшей на затылок, он метался от одного к другому и, заглушая свой собственный страх, кричал неестественно громко:

— Проворнее работай, ребята! Лучше на берегу пить водку и обнимать баб, чем опускаться на морское дно и кормить акул.

Из операционного пункта поднялся на батарейную палубу инженер Васильев. Ему, очевидно, самому хотелось посмотреть, что здесь делается, и помочь людям своими указаниями. Но когда он, на костылях, попробовал приблизиться к правому борту, броненосец случайно накренился в эту же сторону. Одновременно с гулом хлынула к правому борту вода, залив Васильеву ноги выше колен. Он вернулся назад и в этот момент встретился со мною.

— А, и вы здесь?!

— Так точно, ваше благородие. Поблизости стучали кувалды, лязгало железо.

Это очищали элеватор, чтобы восстановить по нему подачу 75-мм патронов из погреба. Мы остановились перед люком в машинную мастерскую. Васильев, оглянувшись, покачал головой и сказал:

— Мы держимся чудом. Броненосец может в любой момент пойти ко дну.

— Это как же так? — спросил я, удивленно глядя на Васильева.

— Очень просто. Два часа тому назад я разговаривал с трюмным инженерам Румсом, и мы пришли к неутешительному выводу. Сообразите сами. Кочегары сжигали только тот уголь, что находился у них под руками внизу. От артиллеристов мы узнали, что из погребов израсходовано около 400 тонн снарядов и зарядов. По батарейной палубе гуляет более 200 тонн воды. Вы представляете себе, насколько переместился центр тяжести корабля? Броненосец может выдержать крен не более 8 градусов. Один лишний градус — и броненосец перевернется вверх килем.

От сообщения инженера на меня повеяло таким ужасом, как будто к моему затылку приставили дуло заряженного револьвера. Я случайно оглянулся назад. В этот момент далеко от нас, позади левого траверза, море взметнуло багровое пламя, и мы услышали отдаленный рокочущий грохот.

— Что это значит? — спросил я у Зефирова.

— Вероятно, какое-нибудь судно взорвали миной, — ответил он озябшим голосом.

В воображении возникла страшная картина тонущего судна с барахтающимися людьми, пожираемыми волнами. Чье это судно: японское или наше? Но эти далекие и невидимые жертвы заполняли лишь часть моего воображения. Главное же мое внимание было приковано к моему кораблю: не прозевали бы и у нас приближения противника. По краям мостика расположились сигнальщики, оглядывая ночной горизонт; около двух уцелевших пушек находились комендоры.

На крыше 12-дюймовой башни возвышалась крупная фигура лейтенанта Павлинова, который забрался туда, чтобы лучше следить за японскими миноносцами. Эта башня, а также передняя 6-дюймовая орудийная башня правого борта следовали его приказаниям и поворачивали свои стволы туда, где показывались подозрительные силуэты.

Я заглянул в боевую рубку. Там было четверо офицеров, из них один лишь лейтенант Модзалевский оставался невредим. Лейтенант Шамшев, сгорбившись, сидел на палубе и стонал. Старший офицер Сидоров бессильно прислонил свою забинтованную голову к вертикальной броне башни. Модзалевский и мичман Саккелари смотрели сквозь прорезь, наблюдая за «Николаем», на корме которого, как путеводная звезда, светился единственный навигационный огонь. У руля стоял боцманмат Копылов, крепкого сложения темноволосый сибиряк с маленькими жесткими усиками. Это был наш лучший рулевой, знавший все тонкости своего дела, умевший обуздать все капризы броненосца на самых замысловатых маневрах. Голова его была низко опущена, как будто он хотел спрятать от других задетое осколками лицо. Правая его рука была обмотана ветошью: ему оторвало два пальца. С самого утра, когда появились японские разведчики, он был на этом посту, и, хотя потерял много крови, он стоял у компаса неотрывно, словно притянутый к нему магнитом. Кроме перечисленных в рубке находились еще двое — сигнальщик Шемякин и кондуктор Казинец.

— Адмирал уходит влево! — закричал мичман Саккелари.

Старший офицер мгновенно выпрямился: — Не отставай! — и, обращаясь к Копылову:

— Осторожнее клади руля!

— Есть, осторожнее руля! — мрачно ответил Копылов.

«Орел» начал поворачивать влево и одновременно, в силу центробежной реакции, стал крениться на правый борт. В боевой рубке послышался зловещий гул воды с батарейной и верхней палуб: там хлынула вода в противоположную повороту сторону. Все креномеры были разбиты в предыдущем артиллерийском бою, но и без них чувствовалось, что корабль достиг предела остойчивости.

В рубке знали о восьми критических градусах, но все молчали, думая, как и я, что сейчас — конец. Но вот, мало-помалу, дрожа всеми частями своего корпуса, броненосец стал выпрямляться.

— Молодчина, «Орел»! — с облегчением вздохнул старший офицер.

Минут через пятнадцать, когда начали ложиться на прежний курс NO 23 , опять повторилось то же самое. Контр-адмирал проделывал такие повороты, очевидно, для того, чтобы затруднить действия неприятельских миноносцев. При этом всякий раз мы теряли флагманский корабль. «Николай I» поворачивался почти на пятке, а мы, чтобы не допустить большого крена судна, вынуждены были описывать циркуляцию с большим радиусом. Мы рисковали совсем разойтись с флагманским кораблем. Но в этих случаях всегда выручал старший сигнальщик Зефиров. Для его больших серых глаз как будто совсем не существовало тьмы — он все видел. Благодаря его указаниям мы снова находили флагманское судно.

— Меня сильно знобит, — пожаловался старший офицер Сидоров.

— Вам надо спуститься в операционный пункт, — посоветовал мичман Саккелари.

Сидоров что-то хотел сказать, но его перебил чей-то нервный выкрик с мостика:

— Миноносец! Миноносец!

Впереди справа сверкнул огонек. Моментально забухали орудия.

—Мина! Мина! — завопил чей-то голос.

Я выскочил на правое крыло мостика и застыл на месте. Выло видно, как выпушенная неприятелем торпеда, оставляя на поверхности моря фосфорический блеск, неслась наперерез нашему курсу. Гибель казалась неизбежной. Все были бессильны что-либо предпринять. В висках отдавались удары сердца, словно отсчитывая секунды, жуткого ожидания. Сознание заполнилось одним лишь вопросом: пройдет ли торпеда мимо борта или внезапно корабль будет потрясен до последней переборки и быстро начнет погружаться в могилу моря?

По-видимому, наш час еще не пробил — торпеда прочертила свой сияющий путь перед самым носом броненосца. Люди вернулись к жизни.

Старший офицер крепко выругался, а потом, словно спохватившись, воскликнул:

— Господи, прости мою душу окаянную!

Сигнальщик Зефиров промолвил:

— Вот подлая, чуть не задела. —И, сорвав с головы фуражку, начал колотить ее о свои колени, словно стряхивая с нес пыль. Слова и фразы других офицеров и матросов звучали странно и нелепо, как будто произносились во сне.

 

 

 

Яндекс.Метрика