A+ R A-

Еще раз о Цусиме часть 1

Содержание материала

 

 

 

Другим лейтенантом Корпуса морских инженеров был А. Плешков, которому также не суждено было выжить в Цусимском бою. Он тоже записался во флот добровольцем по окончании Императорского технического училища. В июле 1904 г. он писал своим родным с борта крейсера «Аврора»:

 

 

Крейсер 1-го ранга»Аврора» на рейде Манилы после Цусимского сражения , июнь 1905г.

 

 

 «Мой морской заработок распределяется весьма любопытно. Из 48 руб. 40 надо платить в кают-компанию за питание (очень обидно столько отдавать только за одно питание!), затем 1,86 идет вестовому, 5 руб. — на оркестр, 20 коп. — гальюнщику. Затем следуют удержания: 20 коп. идут в морской фонд и еще 20 коп. — на церковь. Я получаю несколько копеек, которые остаются, но это не столь важно. Что действительно страшно, так это находиться среди людей, чьи мораль и манеры находишь неприемлемыми. Я живу только вашими письмами...

...Раньше мы слышали много разговоров о нашей юности в матросской форме. Здесь я был поражен тем, как выглядит команда: люди напоминают осужденных. Их форма почти всегда грязна, их лица бледны и опухши, и часто имеют идиотское выражение. Работают они как минимум с 5 утра до 8 часов вечера. Праздники почти ничем не отличаются от рабочих дней: даже церковные службы, не всегда совершаются. Напротив, в праздники работа продолжительнее и тяжелее. Часты жалобы на питание.

Людей очень редко отпускают на берег. От лейтенантов, в особенности от мичманов, слышишь одну ругань, отборную брань, достойную извозчиков. Некоторых палубников я с полным правом мог бы назвать закоренелыми матерщинниками. Склонен думать, что идиотские лица команды — это результат притеснений, которым их подвергают...

У нашего «подводного» персонала, т.е. машинной команды, отношения с офицерами не хуже, а пожалуй даже лучше, чем где-нибудь на берегу, в цеху или на заводе. Однако палубные офицеры тычут свой нос куда надо и не надо и порой вызывают машинный персонал для службы на палубе, например несения вахты у орудия и т.д. По роду службы я должен постоянно проверять работу. По характеру своему я не склонен ругаться и в этом смысле чувствую себя совсем не подготовленным, но один механик, советовал мне в открытую схватить в таких случаях бездельника за шиворот и расквасить ему нос».

Впечатления об офицерах, усугубленные еще, быть может, всегдашней враждой между палубными и машинными командами, было выражено Плешковым в двух других его письмах, написанных в это же время: «Вчера я впервые увидел одного из офицеров с книгой в руках, но оказалось, что это Боккаччо. Интересы офицерства сфокусированы в одной плоскости — женщины, выпивка, сплетни, продвижение по службе и выполнение неотложных приказов...

...Рожественский, наконец, поднял свой флаг на «Князе Суворове», но выход Эскадры на учения был отложен на пять дней. Мне меняют каюту уже в третий раз; эти перемещения связаны с прибытием новых мичманов. Какие они все молодые и зеленые и какая у них гордость, апломб и самоуверенность! И вот в такие руки мы отдаем будущее нашей страны!»

Плешков повторил свои тревожные мысли и в письме к брату, написанном в августе: «Мы все еще стоим в Кронштадте. Ходят слухи, что мы идем в Ревель на артиллерийские и торпедные учения. Это было бы очень полезно. Мы пытались провести здесь стрельбу по мишеням, но это окончилось неудачей. Стреляли ружейными патронами из пушек (используя специальное устройство) и раз или два попали в какую-то крепость, что окончилось жалобой в наш адрес и прекращением всяких стрельб. Потом решили запускать торпеды с парового катера. Одну запустили, но она ушла носом на дно, зарывшись в ил; ее с большим трудом достали потом водолазы. И так у нас все. Мы теряем что-нибудь в море, а затем тратим целый день, чтобы с помощью водолазов, тросов и всяких приспособлений достать это, либо же у нас сталкиваются два бота, и мы должны отправлять их в порт для ремонта и т.д.

 

Балтийская эскадра на кронштадтском рейде...

 

Мы читаем в газетах о том, как нас бьют на Дальнем Востоке, особенно эскадру, — и мы все удручены, боевой дух офицеров на самом низком уровне, на столько низком, что самый храбрый из нас — судовой священник — иногда поражает меня своей жаждой боя.

Всех беспокоит состав нашей эскадры. Лучшая ее часть — четыре новых броненосца и крейсер «Олег», но они едва-едва закончены и не прошли должных ходовых испытаний, а их пушки просто «девственницы». Что до остальных, то про них лучше не вспоминать.

Что касается команды, то мое мнение не изменилось. Ее вид удручает. Ты пишешь, что тебе все показалось по-другому. Мы здесь тоже видим эту другую сторону. Приди сюда в праздничный день, когда кругом чистота и порядок и команда отдыхает, — ты увидишь идиллию: на палубе посреди корабля играет оркестр, две-три пары матросов танцуют польку, венгерку или па-де-катр в кружке улыбающихся матросов. И я сам сначала думал, что жизнь здесь хороша.

 

Воскрестная чарка водки на российских кораблях...

 

Но в течение двух месяцев такая идиллия имела место всего дважды и каждый раз по часу с половиной. В тот же период я был и свидетелем истязаний: простоять четыре часа с поднятой над головой винтовкой считается здесь пустячным наказанием...

Команда несколько раз обращалась с коллективной жалобой на питание, когда командир делал свой обычный воскресный обход с традиционным вопросом: «Есть ли жалобы?» Короче, наша нижняя палуба отнюдь не в радужном настроении».

 

Командир крейсера 1-го ранга «Аврора» капитан 1-го ранга Евгений Романович Егорьев (9 октября 1854 — 14 мая 1905), русский морской офицер, герой Цусимского сражения.

 

 

Возможность добровольцу попасть в Военно-морской флот, которой пользовались многие молодые образованные люди, для 2-й эскадры означала, что там можно было встретить самые неожиданные типы людей. Как-то капитан французского транспорта столкнулся с одним из них: «В тот день на палубе «Эсперанс» я услышал, как несколько русских матросов говорят с моими людьми на хорошем французском языке. Я подошел и спросил одного русского:

— Где вы научились так хорошо говорить по-французски?

— В Париже. Я изучал право в Петербурге. В детстве у меня была гувернантка-француженка. Моя фамилия Максимов, —ответил он.

— Но как Вы попали в сигнальщики на «Суворов»?

— Как и многие другие, я подписал контракт на морскую службу до окончания войны».

Когда с броненосцев присылали матросов за провизией, то, хотя море было спокойно, эти матросы не в состоянии были принайтовить свои шлюпки к борту и не понимали даже, что делать с линем, который им бросали французские матросы. Они не знали и того, как завязать рифовый узел.

В самом деле, Морское министерство переживало трудности в поисках команд Для новой эскадры. Лучшие матросы уже были на Дальнем Востоке, другие хорошие в основном на Черноморском флоте. Поэтому опасно высокую долю личного состава 2-й эскадры составляли зеленые новобранцы или старые резервисты, штрафники, анархисты и подозреваемые революционеры, от которых власти хотели избавиться. Конечно, они были не лучшим сырьем, как в этом убедился мичман с «Иртыша», оставивший следующую запись: «Однажды монотонность службы прервалась для меня одним эпизодом, который, сам по себе незначительный, надолго оставил во мне неприятный след.

 

Офицеры транспорта «Иртыш». В центре в первом ряду лейтенант П.П. Шмидт

 

Под Рождество я был назначен дежурным офицером по экипажу. Не помню, была ли моя очередь дежурить или меня выбрали потому, что, не имея знакомств среди женщин, они думали, что возражать я не буду. Словом, меня назначили, и я с понурой душой побрел на дежурство.

Матросы вернулись из церкви, троекратно расцеловались по пасхальной традиции, затем уселись разговляться. После этого я вышел в свою комнату и прилег на диван.

Вдруг, около 5 утра, вбегает дежурный боцман и докладывает, что вспыхнула драка и дело дошло почти до ножей. Я вскочил и бросился наверх. Передо мною предстала безобразная сцена: меж разбросанных коек и опрокинутых стульев дралась толпа матросов; взлетали в воздухе кулаки, слышалось тяжелое дыхание, проклятья, пьяные крики. Подойдя ближе, я увидел, что у некоторых действительно в руках ножи. После секундного размышления я бросился разборонять дерущихся и кричал им благим матом — разойдись! Те, кто были не так пьяны, кто видел меня или слышал мой крик, тут же вылезли из этой свалки, но остальные прийти в такое неистовство, что ничего не слышали и не соображали. Наконец с помощью охраны и вахтенных унтер-офицеров мне удалось расцепить их и отобрать ножи.

Они выглядели отвратительно: бледные, перекошенные злобой лица с бессмысленно блуждающими глазами, рубахи, вылезшие из брюк и порванные в нескольких местах (некоторые из них были вообще полуголые). Надо всем этим стоял угнетающий запах самогона и пота. В общем, зрелище было тяжелое. Тех, которые зашли слишком далеко, я запер в камеры, предупредив, что, если они еще раз затеют поножовщину, их повесят. Остальным приказал прибрать помещение и идти спать. Когда через полчаса я совершал обход спальных помещений, они все лежали по койкам и спали.

Эта шумная драка сразу после Пасхального богослужения и ущербность матросской нравственности были чем-то непривычным для меня и неприятно меня поразили. После этого я долго носил горький осадок в душе, хотя в то же время сознавал, что нельзя судить этих людей слишком поспешно. Нужно поставить себя на их место. Семь лет разлуки с домом и семьей, семь лет жизни в непривычных условиях — на корабле или в бараках — для простого деревенского парня это слишком много!»

Автор этого отрывка был не единственным офицером, на которого впечатления сборов эскадры действовали удручающе. У судового врача все еще не законченного «Изумруда» тоже были мрачные чувства:  «Ох, что-то нет у нас веры во 2-ю Эскадру, хотя внешне она имеет очень грозный вид. Всем известно, что новые корабли заканчивались в спешке, а остальные — все заслуженные старички, которым давно пора на покой.

Не было настоящих, хороших испытаний, поэтому впереди нас ждет целая вереница поломок. Естественно, они будут гнать и губить машины.

Будут отстающие, а те, кто достигнут места назначения, превратятся в настоящих инвалидов. В маневрировании наша эскадра совсем еще не спелась. Команды не знают своих кораблей, своих машин. И разве сами по себе экипажи могут сравниться с бравыми, умелыми парнями 1-й Эскадры? Разве может быть сравнение между матросами, прослужившими 5—7 лет на Дальнем Востоке без перерывов, и теми, кто, служа на Балтике, плавают всего 5—7 месяцев в году, а остальное время проводят в своих казармах? Кроме того, ведь изрядная часть людей 2-й Тихоокеанской Эскадры — это новобранцы либо резервисты.

Угольный вопрос?! Хорошо, если на деле нам удастся сделать все так, как задумано, но мы не привыкли грузиться углем в открытом море.

Поход будет долгий и тяжелый, скорее всего вокруг Африки и мыса Доброй Надежды. В Индийском океане нас могут ожидать тайфуны.

Естественно, наш враг не будет спать и приготовит нам на пути какие-нибудь грязные трюки. Японцы не жалеют мин и не очень-то строги в выполнении международного закона. Пришло время осознать, с каким хитроумным и вероломным противником мы имеем дело.

Когда мы придем туда, мы сразу же, с похода, должны будем сцепиться со свежим, отдохнувшим противником. Нет сомнения в том, что Порт-Артур к тому времени уже падет, и 2-я Эскадра, будучи в численном меньшинстве, потерпит второй Шантунг. Ах, вовсе не нужно быть большим пессимистом, чтобы понять, что впереди нас ждут только позор и бесчестье! Словом, трудно представить себе, в каком состоянии души мы находимся, особенно те из нас, кто знает каждый уголок Дальнего Востока.

Крейсер «Изумруд» не ушел с остатками эскадры — он будет дооснащатъся еще в третьем порту, совершенно не пригодном для этого Ревеле. Затем, за компанию с крейсером «Олег», он будет догонять эскадру Рожественского.

Спрашивается, зачем нас перетаскивают из одного порта в другой вместо того, чтобы предоставить нам самим доделку судна по нашему усмотрению.

Не известно, смогут ли закончить «Олега» в срок. Там в одном из цилиндров обнаружена трещина. Это серьезное дело, т.к. повлечет за собой длительную задержку, необходимую для его замены.

Три лихорадящих больных в лазарете оказались тифозными. Этого только следовало ожидать — сырая водица! Мы до сих пор ее пьем. Эта тройка немедленно была отправлена в местный военный госпиталь.

Наши старые друзья приехали поездом из Санкт-Петербурга — рабочие с Невского завода вместе с инженерами и мастерами. Работа снова закипела. В лазарете пришлось подвести трубы к дистиллятору, улучшить вентиляцию и покрыть внутреннюю поверхность переборки толстым слоем пробки для защиты от жары...

...Каждый день приносит мне один-два новых случая тифа. Я не держу их в лазарете, немедленно отправляю на берег. Произвел поголовный опрос и осмотр команды; главная причина, наконец, устранена: опреснители заработали и дают хотя и скверную ржавую, но зато дистиллированную воду.

10 октября. На крейсере эпидемия брюшного тифа. Списано уже 20 человек. У некоторых из них тяжелые мозговые формы. Обычными судовыми мерами бороться нельзя; подал рапорт о созыве комиссии для разработки экстренных мер.

11 октября. Состоялась комиссия из врачей, судовых офицеров под председательством командира порта контр-адмирала Вульфа. Разработан ряд энергичных мер, среди которых главные — своз команды на берег, дезинфекция всего судна и командных вещей, отпуск необходимых денежных сумм.

15 октября. Все эти дни был занят дезинфекцией формалиновым газом всех помещений. Удалось провести ее весьма тщательно. Кроме того, жилые помещения вымыты сулемой, выкрашены заново. Систерны и трубы обеззаражены, текучим паром. Команда размещена в казармах на берегу, там же получает пищу.

Сегодня был на похоронах нашего фельдфебеля, умершего от тифа. При отдании воинских почестей взвод неумел зарядить винтовок. Туда же, воевать собираемся!

18 октября. Все приняло обычный вид. Команда вернулась. Пришлось списать еще пять человек

21 октября. В лазарете снова похороны. Живется тяжеленько — что говорить. Случается и взгрустнется.

В кают-компании у нас редкое единодушие и согласие. Командир и офицеры — очень хорошие люди, вежливые, уступчивые; по всему видно, будем жить дружно; на судне, да еще на таком маленьком, это страшно важно.

 

Командир крейсера «Изумруд» капитан 2-го ранга барон Василий (Вильям) Николаевич Ферзен (14 мая 1858, мыза Кальке Кузальского прихода Эстляндской губернии, — 6 мая 1937, Пернов) — русский морской офицер, вице-адмирал, герой Цусимского сражения.

 

Подъем духа у всех большой — никто не ожидал, что крейсер наш поспеет. Я же прибавлю от себя, что, если это и случилось, то исключительно благодаря энергии и неутомимости офицерского состава.

Судовая команда, состоящая из довольно разнородных элементов, молодых и старых, пока представляет из себя сфинкс.

Как у всякого нового судна, еще не плававшего, традиций, общего духа пока нет.

23 октября. Уход в порт «Александра III». Выбирая якорный канат, вытащили труп матроса-утопленника».

 

 

Яндекс.Метрика