A+ R A-

Еще раз о Цусиме часть 1

Содержание материала

 

 

В лихорадке работы время пролетело быстро. В августе этот же доктор писал: «..В этих трудах и хлопотах время пролетело быстро и незаметно. В воздухе уже стоит запах осени, знакомый петербургский аромат увядания. Кругом слякоть. Мелкий дождь моросит весь день, не переставая, и ни одного лучика солнца. На крейсере холодно, сыро, сквозняки. С нетерпением ждем, когда же начнется действительная корабельная служба. Но еще так много предстоит сделать, что вполне возможно, крейсер не выйдет в море ко времени. Эта мысль приводит нас в отчаяние. Знай мы все это, мы бы давно перешли на другие корабли. Эскадра адмирала Рожественского уже давно в Ревеле и со дня на день уйдет в море...

…Но вот долгожданный день, наконец, настал. 28 августа под проливным дождем на холодном пронизывающем ветру был поднят Андреевский флаг, гюйс и вымпел. Корабль начал свою жизнь...»

После государственной приемки «Изумруд» был переведен в Кронштадт для окончательной подготовки: «...С нами были отправлены с Невского завода 300 человек. Они разместились кто на жилой барже, кто на частных квартирах в городе. Конечно, новое положение, в котором они оказались, вдалеке от семей и без привычных удобств, пришлось им не по душе, и началось всеобщее бегство в Санкт-Петербург. Корабельную санчасть осаждали псевдобольные, желавшие вернуться домой на свой завод под предлогом слабого здоровья, и просили выдать им такую справку. Работы явно замедлились. Думается, если бы мы остались в Санкт-Петербурге еще на две, три недели, то крейсер был бы давно готов. Вместо этого мы уже почти месяц торчим здесь, а работы еще непочатый край: как и раньше, крейсер без отопления, опреснительная установка не работает и команда пьет неочищенную воду. Как доктора, это меня пугает. Все наши напоминания и требования остаются без ответа. На судне никогда нет кипяченой воды. Громадные самовары, полученные для команды, из-за отсутствия парового снабжения должны два часа растапливаться щепой и углем.

Палуба — защита сомнительная. Повсюду слышна водяная капель и образуются ручейки воды. В машине греется то один, то другой подшипник, а то лопается фланец. Ох, уж эти фланцы! Электричество ненадежно. Однажды в шесть вечера, как раз во время обеда, оно исчезло совсем. Вестовой бросился на поиски свечей (и мы слышали бой тарелок на кухне). Свечей, конечно же, в запасе не нашлось, и мы должны были обедать при свете карманного фонаря и обойтись без второго блюда. Ощупью я пробрался к нашему пианино и начал бурную импровизацию на тему нашего крейсера и всех треволнений. Остаток вечера мы провели в абсолютной темноте, натыкаясь на что попало и сталкиваясь лбами...

... Естественно, наш лазарет был забит мнимыми и настоящими больными. Но до сих пор я не имею возможности устроить себе аптеки: шкафы еще не готовы. Случайно среди завезенного на борт медоборудования оказался весьма красивый предмет: пароэлектрический стерилизатор — дистиллятор системы морского хирурга Гловеца. Конечно, я должен настроить его и тщательно проверить, так как, наспех включенный, он со своими никелированными боками может стать всего лишь блестящей игрушкой, но мне бы хотелось, чтобы он еще и работал.

Наш лазаретный вестовой, к сожалению, оказался новичком. В самый разгар работы он сбежал, добившись перевода на берег. Увидел он, какая у нас собачья жизнь, и испугался. Взамен ему нам дали пожилого опытного человека из резервистов.

В последние дни стояния в Кронштадте мы совсем сбились с ног. Достаточно сказать, что лазарет моими помощниками одним лихорадочным усилием был покрашен в одну ночь. Многое еще, конечно, недоделано, но, надо сказать, мы еще не хуже других...

В течение двух недель я ходил, волоча свою ногу в лубках: как-то не сошелся во мнениях с железным трапом и чуть не разбил коленную чашечку о его острый угол. В койке полежать нет времени. На палубе — дождь, холодно и грязно. И на душе отвратительно. Почти каждый день кто-то приезжает из Администрации, и тогда на нас градом сыпятся выговоры.

На берег идти некуда. За целый месяц стоянки в Кронштадте я только раз побывал на берегу в Санкт-Петербурге по срочным корабельным и личным делам: нужно было приобрести массу вещей для нашего лазарета и отобрать в книжной лавке Риккера целую библиотеку книг для нашей кают-компании. Я даже не успел проститься ни с кем из моих друзей. Когда я вернулся на крейсер, меня ожидала скверная новость —утонул один из матросов.

13 сентября. Приняли на борт снаряды. Сегодня устроили искусственное затопление корабля — водонепронецаемые переборки оказались надежными и выдержали напор воды.

16 сентября. Вышли на внешний рейд. Слава Богу, воздух стал чуточку теплее. Здесь мы провели ряд испытаний. В ходе одного из них мы как сумасшедшие носились взад-вперед по Финскому заливу. Зрелище было впечатляющее: брызги от бурунов, подымаемых форштевнем, обрушивались на палубу на всем ее протяжении, корма осела, заливаемая волной, вздыбленной тремя винтами. Мы не достигли все же наших 24 узлов, дали только 22 .... «Новик», сделанный в Киле, на испытаниях выдал 25 узлов. Правда, истины ради надо сказать, что в сравнении с «Новиком» мы сильно перегружены: лишняя мачта, торпедные аппараты, дополнительные пушки и т.д. Превышение веса относительно с проектной цифрой вообще типично для судов домашней постройки.

Были также проделаны пробные стрельбы, после чего во всех каютах появилась повсеместная течь: от удара ослабли заклепки, а некоторые выскочили вон. На палубе над моей каютой привинчена установки 120-мм пушки, это как раз над моей головой. Какое прекрасное соседство.

 

 

Лишеннное щита, боковое 120мм орудие крейсера «Новик», на котором восседает артиллерийский офицер - лейтенант А.Н. Зеленой.

 

 

24 сентября. Срочное совещание. Нам приказано немедля двигаться в Ревель на императорский смотр. В 9 вечера мы выбрали якорь. Едва миновав форты, мы стали капризной добычей какого-то корабля береговой охраны, который, по причине, известной только ему, поймал крейсер своим прожектором и держал нас в его луче очень долго, ослепляя и приводя в бешенство нашего рулевого.

Сейчас мы в море, крейсируем в Финском заливе. Слава Богу, мы не попали в список штрафников в приказах адмирала В. и избежали, таким образом, «прославления» на всю Россию через газеты».

В конце августа, в то время как достраивался «Изумруд», в Петербурге прошло решающее совещание, которому предстояло окончательно решить, нужно ли отправлять 2-ю Тихоокеанскую эскадру. Ее участники высказывались в том смысле, что Порт-Артур могут захватить и 1-я Тихоокеанская эскадра будет уничтожена прежде, чем 2-я туда доберется, что 2-я Тихоокеанская эскадра без первой будет слишком слаба, чтобы справиться с японским флотом, и что, наконец, в данное время нет возможности строить новую базу в Китае или на одном из тихоокеанских островов. Возникала реальная угроза того, что 2-я эскадра, посланная во Владивосток, проходя тем или другим узким проливом, контролируемым японцами, наверняка столкнется с превосходящими силами Того. Спустя много лет один из участников совещания скажет, что идея посылки 2-й Тихоокеанской эскадры была бы, может быть, отвергнута, если бы ее назначенный командир контр-адмирал Рожественский сам не высказался бы против отмены. «Рожественский просто сказал, что он готов идти в Порт-Артур и встретиться в неравном бою с японцами. Эта почти нелъсоновская речъ в устах человека, которому доверили командование нашим флотом, звучала неким абсурдом. Я напомнил ему, что нация имеет право ожидать от своих флотоводцев чего-то большего, чем желание отправиться на дно моря».

«А что я могу сделать! — воскликнул он. — Общественное мнение должно быть удовлетворено, я знаю это. Но я знаю также, что против японцев у нас нет ни малейшего шанса».

 

Зиновий Петрович Рожественский (11 ноября 1848 — 14 января 1909) — русский флотоводец, вице-адмирал (1904), генерал-адъютант (1904).

 

 

Итак, было решено отправить эскадру, хотя особое совещание, похоже, понятия не имело, что делать, если она, проделав весь путь на Дальний Восток, уже не найдет порт-артурских кораблей в числе живых.

Конечно, отдельно взятый свидетель, цитируемый выше, не может дать верной и, главное, исчерпывающей картины личности адмирала: эти строки написаны им после того, как Рожественского сделали козлом отпущения, и автор, разумеется postfactum, пытался преподнести свое участие в этом собрании в наилучшем свете.

Однако Рожественский, описанный здесь, все же сильно похож на того Рожественского, который четырьмя месяцами раньте дал интервью, удивительно откровенное в устах адмирала, притом еще в военное время.

Интервью было напечатано в «Пти Паризьен» в ноябре 1904 года, и в нем Рожественский подтверждал, что его назначили командующим 2-й Балтийской эскадры, хотя нет еще ясности, пошлют ли эту эскадру на Дальний Восток. Адмирал сказал, что время упущено. Того — сильный враг, наступательная тактика которого дала возможность ему выучить команды, а русские деморализованы и не имеют опыта. «Макаров, — сказал он, — был хороший моряк, но он стал жертвой обстоятельств».

Корреспондент «Пти Паризьен» заметил, что к концу интервью Рожественский, заметно взволнованный, произнес: «Теперь мы делаем лишь то, что нам осталось сделать: мы защищаем честь флага. Раньше надо было что-то делать! На атаку ответить атакой... Пожертвовать флотом, если нужно, но тем самым нанести фатальный удар морской мощи японцев».

Так как большинство свидетельств о характере и способностях Рожественского написано после Цусимы людьми, которые либо обожали его, либо презирали, либо что-то умалчивали, эти собственные его слова — ценный ключ к пониманию его взгляда на события. Оказывается, он ясно сознавал, что из-за бездарного руководства порт-артурская эскадра упустила свой шанс закончить войну в пользу России. Эти слова говорят о том, что адмирал мог дать себя увлечь такой абстракцией, как «честь флага», и что у него в самом деле было желание, ставя честь выше стратегии, повести флот на верную гибель.

Однако совсем другие впечатления (1930) оставил нам В.А. Штенгер, помогавший адмиралу в подготовке 2-й эскадры. Признавая, что у Рожественского были частые взрывы необузданного гнева и он создавал себе массу врагов, Штенгер отметил, что он лично помнит адмирала человеком, который мог быть и сердечным, и очаровательным. Фактически Рожественский был против посылки эскадры, однако он не выступил против с должной, свойственной ему резкостью. По Штенгеру, после решающего заседания в Петергофе, принявшего окончательное решение послать корабли, Рожественский сказал ему, что он не поддержал, но и не опротестовал этого плана, сказав только, что раз речь идет о приемках угля, то, если уж эскадре суждено отплыть, она должна отплыть быстрее. Штенгер вспоминает, будто в одном из коротких разговоров Рожественский сказал, что он не пытался убеждать кого-либо в бесполезности посылки эскадры, потому что они сразу бы сделали вывод, что он боится трудностей. Кроме того, он отлично сознавал, что были и другие, только и ждавшие момента, чтоб заменить его и взять эту задачу на свои плечи, хотя, скорее всего, она будет им не по силам. (Последнее обстоятельство, судя по другим источникам, кажется, не имело никаких оснований. Однако Штенгер был, очевидно, прав, когда добавил, что Рожественский и его штат сознавали, что эскадра слишком слаба для предназначенной ей роли.)

Это мнение разделял в своих мемуарах и Коковцев, в то время министр финансов. Он вспоминает, что, возвращаясь как-то в Санкт-Петербург после осмотра новых кораблей, он пожелал Рожественскому удачи. Адмирал ответил, что не надо было затевать этого дела: все равно нет никакой надежды на успех, но он не может не выполнить приказа, пока все верят, что победа будет непременно за нами.

Конечно, эти воспоминания рисуют Рожественского в не очень привлекательном свете. Не восстать против заранее обреченного дела лишь потому, что это могло показаться нелояльным или могло означать его замену — этому трудно найти оправдание. Думается, однако, что большинство офицеров и матросов были рады иметь Рожественского своим командиром. Трудно было в его присутствии не поддаться его обаянию.

Всякий, кто встречал его в первый раз, поражался его могучей воле, написанной на его сосредоточенном, никогда не улыбающемся лице, в его стальном, проникающем взгляде, в твердости и краткости его речи. Его манера говорить короткими точными фразами выдавала в нем человека, который знал, куда он идет и что он хочет, и который не свернет со своего пути. Его рост и стройная, статная фигура еще усиливали это впечатление: он был на голову выше своих коллег. Особенно чувствительный в вопросах чести, он имел репутацию неподкупного администратора — характеристика редкая на царском флоте.

 

Командующий 2-й тихоокеанской эскадрой З. П. Рожественский

 

 

И все же при всем этом он мог быть и добровольным обманщиком; в последующем будет отмечена его способность при случае ввести в заблуждение. В этой связи, во-первых, надо вспомнить знаменитый эпизод из Русско-турецкой войны, когда Рожественский, молодой офицер, отличился, командуя минным катером. Но он же, Рожественский, стал героем другого, менее привлекательного дела.

В качестве лейтенанта он служил на вооруженном пароходе «Веста», и этот маленький пароходик пришел однажды в Одессу с потрясающей новостью: маленькая «Веста» повредила и обратила в бегство турецкий броненосец.

 

Бой парохода «Веста» с турецким броненосцем «Фехти-Буленд» в Чёрном море 11 июля 1877 года. Иван Айвазовский

 

Главным источником этой россказни про Голиафа и Давида, похоже, был капитан «Весты», некто Баранов, но его, конечно, поощрял в этом Рожественский (по рассказу, именно Рожественский сделал победный выстрел, которым и была сбита труба турецкого колосса). Русская пресса и публика пришли в восторг. Баранов и Рожественский были награждены с повышением, а Рожественский даже отправлен в Петербург, дабы царь самолично мог услышать все подробности дела.

 

 

Бывший командир вооруженного парохода «Веста» Николай Михайлович Баранов

 

 

Прошло немного времени, и Хобарт, англичанин, командовавший турецким флотом, в письме в лондонскую «Таймс» показал, что в этом бою корабли не сближались друг с другом ближе чем на две мили, а «Веста» вообще сбежала с места происшествия. Может быть, именно это письмо, или возрастающее неверие среди офицеров, или ссора с Барановым (а может, все вместе) побудили Рожественского написать письмо в одну петербургскую газету, в котором он доказывал, что подвиг «Весты» — это сплошная ложь. Скандал в России бушевал девять дней. Баранов был списан с флота, Рожественский сохранил свою медаль и новую должность.

 

 

Яндекс.Метрика